Предпоследние из юкагиров

или об увлечениях, отличных от рыбалки
Сообщение
Автор
Spinozza
Рыбак
Сообщения: 4244
Возраст: 48
Зарегистрирован: 10 авг 2012, 18:59
Имя: Андрей
Контактная информация:

Предпоследние из юкагиров

#1 Непрочитанное сообщение Spinozza » 19 янв 2017, 00:28

Предпоследние из юкагиров
Корреспондент РР кочевал в тундре с маленьким сибирским племенем

8 декабря погибла семья оленеводов Нутендли. Сильный ветер, поднявшийся ночью, уронил их ярангу. Снаружи было минус пятьдесят. Они попытались добраться до стойбища родителей, но сбились с пути и замерзли. Когда их нашли, жена с полуторогодовалой дочкой лежали на нартах, муж сидел у заглохшего «Бурана», а пожилая теща ушла вперед на три километра – звать на помощь. В апреле я гостил у них в Черском, это были очень приятные люди.
Шура Буртин
18 декабря 2013

Ветер, облизавший Колыму, забирается стылым языком под одежду. Пустые хрущобы, заколоченные досками и фанерой нижние этажи. Паукообразные скелеты ангаров. Тысячи тонн перекрученного, ржавого железа, портовые краны, которые никогда не двинутся с места. Меж рядами хрущоб ползет некогда живая плесень - сотни лезущих друг на друга, покосившихся сараюх, сколоченных из досок и строительного мусора. Они разрослись в 90-х, но быстро погибли: из пятнадцати тысяч жителей Черского двенадцать уже выехали "на материк". Порт и предприятия закрылись, осталась только бюджетка, занимающаяся самоподдержанием: ЖКХ, администрация, школа. "СЛАВА КПСС!" - огромная надпись скелете хрущевки, хвала странному богу белых людей.
На берегу темные бревенчатые строения, под ними вгрызается в мерзлоту старая шахта. Низкий дощатый потолок, трухлявые стоечные крепи, ржавые рельсы уходят в лед. Догадываюсь, что это остатки лагеря, с которого и начался город. В тридцать седьмом зеки подняли здесь восстание, его подавили, пятьдесят человек расстреляли тут, на берегу. Трое детей играют на ржавом корабле - на фоне синих гор, потусторонней, молчащей природы, на берегу великой холодной реки.
Уже здесь, в Черском, я чувствую духов. Они залетают из тундры, смотрят с простора реки, заглядывают между бетонных хрущоб. Они молчат - пока ты не научишься их слышать.
Зимник


Конец апреля, дорога уже закрыта, но такси-буханка, ходит, объезжая полыньи. Люди используют последние дни, когда еще можно добраться до поселков. Потом дороги не будет - до середины июня, когда сойдет лед и пойдут моторки. Девушка, сидящая передо мной на ящике, засыпает - голова ее бьется о водительское кресло. Пока я думаю, что сделать, ее будит какая-то бабка, пересаживает на свое место, а сама садится на пол.
- К родне еду, - сообщает она, - Я отсюда. Нас угнали в сорок четвертом на Омолон со стадами - кормить Дальстрой. Сказали ничего с собой не брать: "отгоните оленей и вернетесь". А вернуться не разрешили, там колхоз сделали.
- А сбежать из колхоза не пытались?
- Ээ, юкагиры не такой народ. Нам что скажут - то и делаем. Была одна семья, которая уходила. Искали их с вертолетами, ловили, возвращали.
Местные расстояния трудно представить: пятьсот километров до райцентра, три с половиной тысячи до Якутска. Территория размером с Европу, совершенно безлюдная. Берега, словно срезанные экскаватором, голые слои мерзлоты, похожие на обнаженные увечья. На них черное криволесье, иногда - рыбацкая хижина. Розовые горы, многочасовой холодный закат. Тундра, тайга, холодные реки и озера, горные хребты, ранее населенные лишь зверьем да редкими кочующими семьями охотников и рыболовов. А теперь и тех почти не осталось.
Вождь юкагиров Вячеслав Шадрин в самолете Якутск — Черский
Я еду вместе с Вождем. Председатель совета юкагирского народа Вячеслав Шадрин - крупный, застенчивый человек в очках, похожий на медвежонка или на Пьера Безухова. Пятнадцать лет был директором школы в юкагирском поселке Нелемное, потом переехал в Якутск. Он что-то вроде правозащитника или соцработника - мотается по поселкам, помогает оформить документы, отправить ребенка в больницу, выбить в министерстве "буран" для общины.
- Когда-то мой дед осмотрел мою голову - не знаю уж, что он там увидел - и сказал сакраментальную фразу: "охотника из него не получится". И меня отправили учиться в город. Но я всегда знал, что придется вернуться.
- Почему?
- Так я же Шадрин, вождь рода Зайца...
"Однажды человек пошел к проруби проверить свою сеть. Когда он заглянул в прорубь, его схватил за бороду Мифический Старик: "отдай мне своего сына и дочь и я отпущу тебя". Человек согласился, привел своих детей и опустил в прорубь, Мифический Старик усадил их на плот. Они поплыли вниз по реке. Мифический Старик снял штаны и дал детям, чтобы они вычесали из них вшей, а сам заснул. Прилетел сокол и предложил детям отнести их к родителям. Проснувшись, Мифический Старик, снял свою нижнюю челюсть и стал колдовать. Он бросил ее вверх по течению реки, челюсть упала лицевой строной вверх и вдруг дети снова очутились на плоту. Старик высек их кнутом и предупредил, чтобы больше не пытались бежать..."
Юкагиры - автохтонное, дотунгусское население Восточной Сибири, живущее здесь с неолита. Они кочевали отдельными семьями, в юртах и полуземлянках, охотясь и рыбача по берегам рек. Каменными орудиями пользовались до прихода русских. Культура сохраняла древнейшую архаику - культ предков и шаманов, жертвоприношения собак, «вороний» эпос. Здесь, в холодных таежных просторах Восточной Сибири до самого недавнего времени жила культура каменного века. Когда умирал юкагирский шаман, его тело разрезали на части, мясо сушили и раздавали как талисман, а голову сажали на деревянное туловище, одевали в нарядную одежду и ставили в жилище в качестве иконы.

До прихода русских века юкагирские племена были рассеяны по огромной территории - от Лены до устья Анадыря. Две вещи, принесенные казаками, стали катастрофой: спирт и оспа. У коренных жителей Сибири не работает алкогольдегидрогеназа - фермент, разрушающий алкоголь в крови - поэтому они мгновенно спиваются. Действие алкоголя было аналогично героиновой наркомании, и именно водка стала главной валютой торговцев пушниной. Но главное жители Сибири не знали инфекционных заболеваний и не имели к ним иммунитета. Грипп, корь, сифилис, проказа - но самой страшной была оспа, в 19 веке ее эпидемии выкосили почти все юкагирское население. К революции осталось лишь два юкагирских племени, живущие очень далеко от цивилизации, в самых холодных местах на Земле. Южные, из рода Зайца, охотились в тайге в верховьях Колымы, а северные, из родов Гуся и Алая - кочевали с оленями в тундре между Колымой и Индигиркой. Собственно, эвенкийское "юкагир" и значит "дальние люди" или "люди мерзлоты".
К счастью, их культура была подробно описана. В 80-х годах XIX века на Колыму были сосланы народовольцы Иохельсон и Богораз. Иохельсон прожил с юкагирами много лет, выучил язык, записал массу сказок и песен. В своих записках он рисует картину крайне симпатичного народа. У юкагиров не было понятия о собственности, деньгах, добытая дичь и рыба раздавались всем присутствующим. Кроме того, они не умели лгать. "Юкагиры очень честны и доверчивы, они всегда держат свое слово. Если по какой-то причине они не могут выполнить заказ, который они обязались выполнить (например, построить лодку), то они согласны на любой штраф, который может наложить заказчик - русский или якут. Сами они не понимают стоимость своего труда, поэтому доверяются слову купцов..." Естественно, долго такой народец протянуть не мог - уже к концу 19 века они считались вымирающими.
Колымское


Мы попадаем с корабля на бал: заехав на берег, "буханка" останавливается у клуба - сегодня День села. Нас заводят в полный зал - все веселые, по проходам с топотом носятся раскосые дети. Перед сценой сидит десяток чукотских школьников с трубами и тромбонами под предводительством серьезного русского дядьки, похожего на Волка из "Ну Погоди" в его трагические минуты. Усы и хвост выдают работника эстрады 70-х.
Гаснет свет и начинается шоу - самое потрясающее из всех, что я видел в жизни. Кульминацией лично для меня становится номер "За тебя калым отдам": шесть раскосых деревенских бабищ в "восточных" платьицах скачут по сцене, пытаясь изобразить танец живота, а между ними семенит сутулый и неловкий молоденький чукча с нарисованной на лице бородой - он джигит, танцующий лезгинку. Все это до того нелепо и наивно, что я сползаю со стула. Вся популярная культура - советская и современная - добравшаяся до низовьев Колымы, без смущения и рефлексии, цветным потоком льется со сцены. Жуткий кич, за счет искренности достигающий эстетической безупречности фольклора.
Пляски перемежаются духовыми пьесами.
- Прозвучит "Адажио" - объявляет со сцены ведущая.
Тишина, минуты две ничего не происходит, печальный Волк сидит, не шевелясь.
- Видите, ждет, пока она нормально объявит, - шепчет Вождь.
- Прозвучит "Адажио" Альбиони.
Маэстро дает знак - дети дудят.

Колымское и Андрюшкино - соседние села, двести сорок километров. В обоих селах примерно по восемьсот жителей. В Андрюшкине живут юкагиры и эвены, в Колымском - в основном чукчи, но юкагиры и эвены тоже есть. Колымское возникло из юкагирского стойбища. Здесь стада диких оленей переплывали Омолон, мигрируя на север, к океану, спасаясь от гнуса. Во время плави юкагиры нападали на них и убивали, сколько могли, чтобы запастись мясом на зиму. Сейчас этих плавей нет. "Однажды жил злобный негодяй, - говорит легенда, - который схватил живого оленя, содрал с него шкуру и отпустил. Дух-покровитель диких оленей, Толон Мойе, был оскорблен жестокостью и увел оленей с Омолона..."
Последний снег десятого июня, первый - десятого июля. Полгода ночь, минус пятьдесят.
- А летом комаров знаете сколько? - говорит Вождь, - Дети развлекаются: бегают сквозь тучу гнуса и смотрят, как силуэт затягивается.
Как вообще люди могли поселиться здесь?
Внешне полярные поселки безобразны. Местные оленеводы и охотники никогда не жили деревнями. Убогие двухэтажные бараки на берегу Колымы. Из длинных труб котельной тянется над тундрой хвост черного дыма. Всюду оленьи шкуры - сушатся, валяются, вытаивают из снега, явно не имея тут никакой ценности. По грязи медленно едет мужик на снегокате. На чьем-то дворе - фюзеляж упавшего в тундре самолета "ОФЛОТ", ставший на том свете сараем. Всюду тусуются роскошные, пушистые, умные лайки. Вместе с Вождем хожу по неуютным барачным коммуналкам. Мне показывают каменный молоток, которым еще недавно отбивали мясо. Старое долбленое каноэ - их делали таежные юкагиры с верховьев. У всех тут прекрасные имена, заимствованные у русских старожилов, - Пелагеи, Акулины, Терентии, Макары, Гаврилы. Почему-то оскудение русских имен этот край не коснулось.
Самое удивительное тут - это цены, они в четыре раза выше, чем в Москве. Пакет молока и десяток яиц - по двести рублей. Все привозится на самолете, а билет из Якутска до Черского - 30 тысяч в один конец. Денег тут у людей нет, только мяса и рыбы навалом.
Доходим до пошивочного цеха - хибарки на краю поселка. Внутри двое пожилых рабочих, мужчина и женщина дедовскими скребками вручную скребут шкуры - тяжелая, монотонная работа. Видно, что они делают это давно, с советских времен. Ни один человек младше сорока никогда такого делать не станет.
Мамонты


Колымское отличается тем, что здесь не развалили совхоз, - объясняет Вождь, - а просто переименовали в общину "Турваургин". Бригады все семейные - но правление, бухгалтерия, ветеринарка - общие. Половина людей занимается оленями, а половина ловит рыбу. И пошивочный цех они сохранили. Вот на трех ногах стоят как-то. А в Андрюшкине поделились на семейные стада - и в результате все разорились. Их одна вещь подкосила - мамонтовая кость. Ею тут занимались бандиты, тут в районе два "смотрящих" было, Ватагин и Голубчиков, занимались золотом, костью и рыбой. Они андрюшкинскую общину прибрали к рукам. Купили приборы, технику, стали рыть берега рек. Из Москвы приезжал бизнесмен, который эту кость скупал. Люди переключились на кость. Зачем целый год кочевать в тяжелейших условиях, когда можно один бивень найти? А по нашим представлениям, это табу. Мамонт - житель Нижнего Мира, туда нельзя вторгаться, только шаманы туда спускались. Если ты оттуда что-то берешь, то открываешь дорогу духам. Я современный человек, но правда: ни одному человеку, кто костью занимался, эти шальные деньги на пользу не пошли. А недавно Ватагин умер, Голубчикова убили, и дело это прикрылось. А оленеводство в Андрюшине развалилось. И теперь выяснилось, что они даже счетом своим пользоваться не могут: учредителями общины записаны какие-то ватагинские друзья в Якутске. А здесь, в Колымском, чукчи в основном, они своих стариков больше слушают. Те им сказали: "Нельзя кость копать," - они и не стали.
Мамонт фигурирует в юкагирских сказках. Недавно выяснилось, что на Медвежьих островах гиганты вымерли менее 4 тысяч лет назад, и значит, юкагиры действительно были с ними знакомы.
У крыльца стоит дощатая бытовка. В ней возятся мужики и пацаны - метят доски мелом и разбирают, над Колымой летит стук молотка.
- Что за сарай?
- Это обидно ты говоришь. Это дом охотничий, завтра в тундру повезем.
Это Петя Каургинен, второй человек в местной общине, его друг-работник Лазарь и петин брат Игорек, бригадир оленеводов. Мускулистые, как лошади, мужики с дублеными лицами. Не матерятся. Петя старший, за сорок, очевидный лидер: умное, матерое, усталое лицо. Каургинены - чукчи, Лазарь - якут. Межнациональность - норма этих мест. Когда советская власть в 20-х пыталась поделить Сибирь на родовые советы, ее постигла неудача: у племен не было четких территорий. По одной тайге и тундре кочевали семьи разных родов: юкагиры, чукчи, коряки, эвены. И все были полиглотами - даже сейчас все старики знают по четыре языка.
Петя с Вождем начинают изучать бумажки "Турваургина". Я думаю, что Вождь молодец, что помогает всем, а не одним юкагирам.
Видно, что по характеру они совсем разные. Чукчи - крутые, ни малейшего сходства с героем анекдотов они не имеют. Больше напоминают кавказцев, чем сибиряков: взрывной характер, гордость, любовь к независимости. Чукчи были единственным из сибирских племен, оказавшим отчаянное вооруженное сопротивление русским. В плену они убивали себя, и как говорят, если бы русские не отступили, то поголовно ушли бы в Америку. Чукчи никогда не подписывали никаких договоров с Россией и не платили ясак.

Юкагиры совсем другие - субтильные, с мягким характером. Иохельсона они поражали обилием людей, подверженных "арктической истерии", странной психической болезни, характерной измененным состоянием сознания. А так же тем, как легко они впадают в транс и подвергаются гипнозу. Обычно молодые казаки ради шутки гипнотизировали юкагиров и заставляли их делать какие-нибудь непристойности. Порой истерия носила характер эпидемий: люди издавали дикие звуки, рвали на себе одежду, пытались броситься в реку, убегали в лес, забирались на высокие лиственницы и могли днями по одному сидеть на ветках. Может, эта психическая нестабильность связана с холодом, голодом и нехваткой солнечного света. А может, с древнейшими пластами сознания, когда человек только учился овладевать им.
Ни какого сопротивления русским они не оказывали. Предание говорит, что перед приходом казаков юкагирский шаман стал камлать над костями старого шамана и сказал: "Вы встретите новых людей. У этих людей волосы растут вокруг рта и они одеты в черную одежду. Встретив этих людей, не сражайтесь с ними. Их слишком много, вы не сможете одолеть их. Один конец толпы вижу, другого конца не видно. На своих оленях они сидят не так, как мы, а подбоченившись руками, не на холке, а на середине спины. Они держат во рту маленькие палочки с толстым дымящим концом. Дым будет очень вкусным..."
Язык

В 37-м в колымские лагеря попал молодой лингвист Юрий Крейнович. Тут, в шаламовском аду, он встретил юкагира, зарезавшего колхозного оленя, - и стал изучать язык. Выйдя на свободу через 17 лет, Крейнович защитил диссертацию по юкагирскому - и с тех пор этот язык очень любят лингвисты. Юкагирский - изолят, у него нет родственников, что свидетельствует о запредельной древности народа.

Самая уникальная особенность юкагиров - то, что у них была своя письменность. Их идеографическое письмо ни на что не похоже - ни на азбуку, ни на иероглифы, скорее, на узоры, которые, задумавшись, рисуешь на парте. Использовались они для писем - любовных и охотничьих.
- Был у нас старик Спиридончик, мой дядька, он еще умел их читать, - говорит Вождь, - а теперь уже никого не осталось.
Иохельсон частенько получал письма от юкагирских девушек. Поэтому письменность расшифрована - ученые считают, что она относится к неолитическому культурному наследию, связанному с наскальной живописью. Возможно, это самая первая попытка человека записать информацию.
Юкагирский помнят полсотни стариков. Государство любит хвастаться, что численность северных народов у нас растет, - но это полная липа. Алеуты, айны, камасины, кереки, сиреники, юги уже вымерли. Эскимосы, нивхи, кеты, ульчи, ороки, орочи, негидальцы, нанайцы, наукане, удэгейцы, алюторы, ительмены, энцы, юкагиры - находятся буквально на грани исчезновения. Долгане, эвенки, эвены, ханты, манси, нганасане, селькупы, коряки, шорцы окажутся на ней через десять лет.
В последние годы несколько юкагирских стариков, рыбаки и оленеводы, в Андрюшкине, Колымском и Черском независимо друг от друга стали пытаться спасти язык. Один стал вести в колымской школе уроки юкагирского, другой добился преподавания в черской школе, третий открыл кружок пения, четвертый пытается сделать детский лагерь у себя в стаде. Учить они совсем не умеют, детям все это непонятно и скучно. Робкие, неловкие попытки, последнее усилие умирающего народа.
- Я, честно говоря, почему этим занялся, - говорит старый оленевод Василий Николаич. Лет двадцать назад в Андрюшкино умирал старик один и говорит мне: "Вась, неужели все? Неужели правда нас больше не будет?" Ну я, конечно, говорю ему: "Да нет, конечно, что-то сделаем..." А теперь я сам старик, и думаю: неужели правда все?..
Я рассказываю про "Языковое Гнездо". Эта методика была придумана тридцать лет назад новозеландскими аборигенами Маори. Ядро методики очень простое: воспитателями в детские сады набирали стариков-носителей - и запрещали им говорить с детьми по-английски. Когда дети говорили по-английски, воспитатели отвечали им на маори. За четыре года сада дети начали говорить на маори свободно - и язык был спасен. Методика распространилась на Западе. Самый потрясающий пример - язык острова Мен. Это остров между Британией и Ирландией, где говорили на собственном языке, относящемся к кельтской группе. К семидесятым годам там остался один старик-носитель. И они успели...
Старики приходят в страшное волнение. Пожилой оленевод Владимир Ильич, пытающийся учить школьников юкагирскому, начинает бормотать что-то взволнованно и непонятно. Одна женщина встает, идет в другую комнату и молча дарит мне колокольчик, в глазах у нее слезы.

Заходит девочка, просит попить.
- Сейчас погоди, вода остынет.
- А юкагирского она не знает?
Василий Николаич молчит и мнется.
- Нет, я ее не учил... Жена у меня якутка, она ругается, когда я по-юкагирски говорю. И не хочу, чтобы дочка чувствовала себя вымирающей. Вот если все заговорят - я ее за одно лето научу!
У нас с Вождем вырывается вопль отчаяния.
"Жила одна старуха. Однажды, сидя дома, она увидела, что через дымоход падает сажа. Старуха посмотрела вверх и увидела сидящего на дымоходе Мифического Старика, опустившего вниз свой большой пенис, который достигал края очага. Старуха вышла и сказала Мифическому Старику: "Старик, давай пойдем в лучшее место." Ты говоришь истинную правду," - ответил Мифический Старик. Старуха пошла впереди, по пути она увидела вход в лисью нору. Старуха сняла штаны и легла на спину над отверстием от норы. Мифический старик лег на не и вставил свой пенис в нору. Тогда старуха подумала: "Его пенис, должно быть, вышел с другой стороны" и сказал: "Смотри, Старик, кто-то идет!" Мифический Старик схватил лук, пустил стрелу, и она попала в его собственный пенис. Мифический Старик умер на месте. Старуха встала, надела штаны и сказала: "Знай, теперь ты будешь мертвым..."
Тундра


- Волки вас в этом году берегут, - говорит Вождь, откинувшись на стул и устало массируя глаза, - Ушли с дикарями, наверно.
- С дикарями?
- С дикими оленями. Они мигрируют, идут на Север огромным клином таким, по тридцать-сорок тысяч голов.
В четыре утра меня будят. С улыбкой оглядев мой прикид, Петя приносит скафандр - две куртки, комбинезон, шапку - все сантиметров по пять толщиною. И зеркальные солнечные очки.
- Сапоги мои надень.
- А ты?
- Да у меня-то эти есть, - Петя показывает на свои шлепанцы. Я начинаю ценить местный юмор. Возможно, я неправильно понял вчерашний концерт.
Обливаясь потом, напяливаю амуницию. Зачем это? Север конечно, но я же нормально ходил по поселку. Переваливаясь, как Нил Армстронг, выхожу на крыльцо. Петя с Лазарем весело налаживают нарты, складывают доски, оплетая их хитроумной веревочной паутиной. Наконец Петя надевает за спину винтовку, нацепляет темные очки и прыгает на снегоход.
- Поехали, восход уже.

Через пять минут приходит мысль, что можно было бы одеться и потеплее: скафандр продувает, как безрукавку. За поселком проплывает нелепый, как свалка, погост. Раньше местные жители не имели кладбищ и не зарывали покойников. Во-первых, очень трудно долбить мерзлоту, а во-вторых у них вообще не было идеи отгораживаться от смерти. Мертвых хоронили на кочевье - там, где застал конец, положив в долбленки на высоких столбах. Кое-где по тайге еще раскиданы эти "воздушные могилы". Уникальности нет: я - одно из повторений, очередное воплощение жизни - как зайцы, белки, деревья. У чукчей многие старики, которым становилось тяжело жить, просили родных убить их - и растворялись в тундре.
Наша цивилизация все время чего-то обещает: прогресса, коммунизма, жизни вечной. Местное мировоззрение ничего не сулит. Мир такой, какой есть, никуда нельзя убежать от природы и смерти. Ты останешься здесь, в этой тундре на фоне розовых гор и в своих странных фантазиях. Природа не отличается от тебя. Ты сам и есть природа.
Появляется солнце - тундра вспыхивает мириадами бриллиантов. Ни бугорка, ни кустика, белое сверкающее море. Петя поднимается на стременах снегохода, глядит вдаль.
- Пурга...
Весело светит солнце, Петина спина с торчащим карабином уверенно куда-то рулит. Пурга дает о себе знать минут через двадцать - поземка, змейками скользящая по пустыне. Вскоре поземка густеет в стремительно струящийся сценический дым. А затем мы оказываемся внутри снежной бури. Я весь, как йети, покрываюсь белой пудрой. Ветер сечет страшно, надо прятать лицо. Понимаю, почему у Пети такая кожа.

Ничего не видно, я задумываюсь, вспоминаю Нахичевань, где был недавно, каменные хребты в жарком мареве - и вместе со шкурой оказываюсь на снегу. Нарты быстро удаляются и исчезают в пурге. Человек за бортом! Я кричу, но Лазарь не слышит. Очки залепило снегом. Подбираю шкуру и ковыляю по следу, который через пятнадцать минут занесет. Остро чувствую, что на тысячу километров вокруг - только тундра. Сейчас-то тепло, а вот зимой так свалишься - и каюк через полчаса. Минут через десять вижу фару возвращающегося Лазаря.
Через пару часов пурга стихает, мы останавливаемся у стоящего посреди тундры снегохода.
- У Игорька вал сломался.
- А сам он куда делся?
- Пешком пошел.
До поселка пятьдесят километров.
Петя вдруг останавливается, слезает со снегохода, на согнутых ногах проходит чуть вперед, заглядывает куда-то. Там обрыв, совершенно неразличимый в общей белизне. Петя внимателен, как проводник в фильме про Дикий Запад. Эти люди действительно читают землю, как книгу. Наконец останавливаемся у речной излучины. Каким-то образом мы по ровной тундре за семьдесят километров выехали точно туда, куда хотели.
Когда мы выгружаем доски, из прибрежных кустов выходит заяц - толстый, пушистый - и видно, что очень глупый. "Зайчатинка-свежатинка," - смеется Лазарь, поднимая карабин. Косой с наивным интересом на нас пялится, подпрыгивает поближе.
- Лазарь, извини, давай не при мне.
- Не вопрос, - говорит Лазарь. Повисает неловкая тишина.
Мы выгружаем доски, гвозди, толь, инструменты, бензопилу и уезжаем. Инструменты они даже не подумали прикрыть: на сотни и сотни километров здесь нет чужих людей.
Кочевье

Кочевье Каургененов
Еще через час бешеной езды я впервые вижу кочевье: чум, несколько нарт, к которым привязаны собаки, барахло на нартах, прислоненный к чуму карабин, что-то вроде вигвама из еловых бревен - дрова, завезенные заранее и поставленные, чтобы было издали видать. Невозможно-крохотная стоянка посреди этой лунной пустыни.
- Николаша, - здоровается молодой пастух с черным от загара лицом, - Пуржит сегодня, до вас ясно было. Может быть, тут есть кто-то грешный? - хитро косится на меня.
Чум - квадратная армейская палатка на деревянном каркасе, только сшитая из шкур. У входа - буржуйка с трубой, за ней, в центре - низенький столик. Печка топится весь день. Пол тоже застелен шкурами. Оленьи шкуры непрошибаемо-теплые, холодом снизу не тянет, хотя под ними мерзлота. В чуме трое: пастух Николаша - нервный шутник, вместо лица коричневая маска, уши, лоб и шея - белые. Олежек - робкий одутловатый увалень, помогает по хозяйству. Лариса - девушка с грубым лицом, заплывшими глазами и хриплым голосом, личность живая и веселая. Она "чумработница" - с утра до вечера готовит оленину. Все трое - петина родня. Лариса, родная сестра, зовет его Петр Иванычем. Дает нам чай с хлебом и олениной - еда тут очень незатейливая.
- Петь, а как ты дорогу находишь?
- Да хоть как: по солнцу, по звездам. Сейчас GPSы у всех, разучились ориентироваться. А я-то всю общинную тундру знаю, конечно.
Их тундра – 300 на 500 километров километров.

- А ты где себя дома чувствуешь - в поселке или тут, на кочевье.
- Так дом - тундра, конечно.
Я, кажется, неправильно понимал. Дом этой семьи - не чум, затерянный в тундре, а сама тундра.
Недалеко от палатки пасется бурое стадо оленей. Один из них, "пряговый" (ездовой), с веревкой на шее подходит поглядеть, кто приехал. Выясняется, что тут только "хайданка", самцы - рога они сбросили ранней весной. Стадо медленно кружится против часовой стрелки.
- Почему против часовой?
- Фиг знает.
- А где оленихи?
- Вон, - Николаша показывает на белый горизонт, над которым синеют "едомы", длинные пологие холмы, разрезающие плоскую тундру. По мне так там ничего нет, но он видит где-то там стадо.
- Слышишь птичка чирикает?
Над снегом слышен узорный птичий свист.
- Это мышка, лемминг. Мышка, как птичка.
Вечером мы едем смотреть стадо "важенок", олених - километрах в пяти от стойбища. Останавливаемся на высоком берегу. Под нами - по белой брейгелевской долине раскиданы коричневые точки.
- Вон важенка лежит, - говорит Николаша, показывая на дальнюю часть долины, где совершенно ничего не видно, - ночью волк приходил.
Петя наводит бинокль, вглядывается в склоны того берега. Закат чеканит дубленые индейские лица. Спускаемся в долину. Идти тяжело, отдышка, как в горах, хотя мы на уровне моря. Но это Арктика, тут что-то свое. Даже в темных очках все нестерпимо яркое. Иду, как космонавт по Луне, слыша свое дыхание и с трудом вытаскивая ноги из снега. Николаша с Лазарем резво упиливают куда-то вперед.

- Как вы тут ходите?
- Да нормально. На перегоне по восемьдесят километров в день ходим.
- А почему важенки пасутся отдельно?
- Отел начался. Когда телята рождаются, самцы их боятся, могут убить копытом. Гляди вон, рожает.
Я вижу, как лежавшая важенка встает, а на снегу остается черный, покрытый слизью олененок, мотающий головой из стороны в сторону, как игрушка с приборной доски автомобиля. Его первые мгновения на божьем свете. В отличие от человеческих младенцев, он уже в сознании: через двадцать минут этот олененок на длинных подгибающихся ногах ковыляет за оленихой, которая останавливается, ждет и хорканьем зовет к себе.
- Где Игорек? - спрашивает Петя за ужином.
- Загулял, сказал, вечером будут.
- Вы у важенок не дежурите? - несмотря на спокойный тон, я чувствую в вопросе напряг.
- Что я один буду? - отвечает Николаша. Больше вопросов нет, тема закрыта. Петя сидит по-турецки, сложив сильные руки на груди, долго, молча смотрит на керосинку.
Волков он не нашел - следов после пурги и правда нет. Я понимаю, что они - интересное сочетание: индейцы и ковбои одновременно, индейцы-скотоводы.
Чум Каургиненов. В Центре - Лариса.
- Николаш, включи телевизор, - просит Лазарь.
- Пульт потеряли, - отвечает Николаша.
Никакого телевизора в чуме нет, это чистое искусство.
- Вот раньше народу в стадах много было, - говорит Лариса, - интересно было.
- Кто остался?
- Кому деваться было некуда, - отвечает Николаша - как всегда непонятно, шутит или серьезно.
- Нам, Санек, надо оставить оленей, оставить маршруты, чтобы детям передать, - говорит Петя.
- Только, Петр Иваныч, наши родители нас вырастили в тундре, с пеленок? - говорит Лариса, - А мы своих детей - нет. Если человек вырос в поселке, он в оленеводы в жисть не пойдет.

"Смотри-ка, - сказал про себя Мифический Старик, - я был почти убит, попавшись на эту женскую уловку. Отныне я не буду появляться среди людей открыто." Мифический Старик разозлился на всех женщин и стал вредить им. Только женщины начинали точить ножи, Мифический Старик прятал их точильные камни. Женщины стали точить ножи с помощью кожи - он спрятал всю кожу. Женщины стали точить ножи с помощью глины. Мифический Старик спрятал всю глину, но женщины нашли какую-то другую глину. Тогда Мифический Старик сказал: "Ну ладно, женщины победили меня, не буду больше прятать. Не смогу же я спрятать всю глину на свете..."
Потрава

Утром Лариса курит за чумом, глядя в розоватую тундру.
- Не курю при Петре Иваныче, - смеется она, увидев меня, - При Игорьке курю, потому что он у меня всегда сигареты стреляет.
- Вороны летят к важенкам, - задумчиво говорит она, глянув на небо, - почему это?
Мы едем к стаду и видим первую окровавленную важенку. Она смотрит извиняющимся взглядом и пытается встать. На горле у нее вырван большой клок шерсти. Рядом лежит мертвый олененок. Николаша берет его за заднюю ногу и кидает на нарты. Тут же приносит второго, живого. Его голова неестественно закинута назад, он тяжело дышит, ужас в детских глазах.
Мы оглядываемся - и видим жуткую картину. Долина усеяна черными трупиками оленят, кое-где раскиданы туши важенок. У оленят выклеваны глаза, над полем кружатся вороны. Многие телята еще живы, но уже вмерзли в лед. Я вижу примерзшего олененка, пытающегося поднять голову, его левый глаз выклеван, на снег тянется ниточка крови. Большинство телят беспомощно лежат на снегу, не в силах подняться.

- Волки, - говорит Николаша, - со щенками. Это они баловались.
В стаде началась паника, обезумевшие важенки давили телят, все потерялись. Долина наполнена криком: хоркают матери, жалобно крякают телята. В стаде - хаос, важенки мечутся, ища детей. Им надо по запаху найти своего олененка. Внешне телята одинаковые и раскиданы по огромному пространству. Важенка подбегает к олененку, они тянутся друг к другу носами - она фыркает и убегает: не ее. Олененок неловко, с криком семенит за ней, не может догнать. Стайки из пяти-шести телят тянутся за каждой пробегающей важенкой и кричат.
Я пытаюсь собрать раскиданных по долине полуживых телят, отношу их в одно место - в надежде, что важенкам будет легче их найти. Вижу обессилившего олененка, смирно лежащего около трупа матери. Большинство из них родились сегодня ночью - и вот как их встретила жизнь.
С холма подъезжает Петя, лицо бесстрастно. Останавливается, молча смотрит на нас темными очками.
- Больше ста трупов. Пусть пишет заявление об увольнении.
Это он про брата, Игорька. Кажется, он в шоке.

Николаша начинает в одиночку выгонять стадо из долины. Это так же легко, как нести воду в решете. Мы собираем мертвых оленят на нарты, везем в стойбище. Лариса, Лазарь и Олег вешают их на рамы и начинают свежевать. На спинах под шкурками, видны раны от зубов. Растет гора ободранных телец, у собак заметно поднимается настроение.
Петя с сосредоточенным видом отцепляет "буран" от нарт, заходит в чум, собирается, опоясывается патронташем.
- Ну, Саня, пожелай мне удачи. Надо ликвидировать эту банду.
- Они сытые, далеко не уйдут, - говорит Николаша.
Я думаю о волках, мне не хочется, чтобы Петя их убил. Николаша отправляется сторожить стадо. Приезжает Игорек с еще одним пастухом и едут за ним.
- Санек, погаси фонарик - просит вернувшийся Николаша, болезненно щурясь. Несмотря на темные очки, он "словил зайчика", сжег в тундре глаза. - Вот ты там натаскал телят, они все вместе и сдохли. Нельзя было их руками трогать, важенка сама найдет, а тут все запахи смешались.
Чум Каургиненов. Слева - Петр Каургинен.
Петя возвращается ночью, измотанный и без волков.
- Ну как?
- Накололи меня, Сань, конкретно накололи.
Как ни странно, никакого выяснения отношений не происходит. Лариса подает ужин, семья долго и подробно обсуждает восстановленную по следам хронологию событий: кто из волков что и когда делал - все, что они прочли по следам. Говорят медленно, не перебивая. Керосинка отражается в медных лицах, отбрасывает на стены юрты большие тени. Мне чудится, что на лежке волков сейчас происходит что-то подобное.
Мне приходит в голову, что снисходительное отношение к "примитивным" культурам - примерно такая же тупость, как смех комсомольцев над темными бабками, которые молятся Богу. Юкагир, выживающий в колымской тайге на грани возможного, на границе животного и человеческого, лучше всех знает, что такое человек.
На ночь мне дают "кукуль", спальник из шкур, такой толстый, что можно спать на снегу. Ночью печка гаснет - и к утру температура выравнивается с тундрой. Вылезаю наружу - в воздухе стоит громкий шорох: стадо копытит снег. Привязанная к нартам лайка гавкает на "прягового", который дразнит ее, подойдя так, что нельзя достать. Идя по синей тундре, я замечаю, что снег с каждым шагом скрипит по-разному: подо мной вымерзшие озерца разной глубины, у каждого лед отзывается своим тоном.
Летит дымок над юртой, хрипло лают замерзшие собаки. Это бесконечная, пустая изнанка Земли, где ничего нет, кроме холода, черных лиственниц, мха, серых скал и комаров. И абсолютной свободы человека наедине с духами. Чтобы их видеть, нужно ничего не знать. Тогда ты видишь их ясно, они рядом, всюду.
***

Вернувшись в поселок, я рассказываю, что было в тундре. Владимир Ильич, услышав про двенадцать убитых важенок и сотню оленят, совершенно теряется:
- Я никому не скажу, я никому не скажу...
Вождь жмурится, словно я ударил его палкой.
- Это я виноват! Это я виноват! Зачем я сказал про волков! Я чувствовал, что не надо этого говорить. Это я их навлек!..
Он сидит, по-детски зажмурившись за стеклами очков.
- Весь год следили - и вот... Ну как можно было не дежурить?!
Благополучие "Турваургина" такое хрупкое! Чуть-чуть - и они будут, как андрюшкинцы.
Во дворе Петя с Леной обсуждают, как дела у сыновей в Якутске. Странно звучат городские слова - интернет, выходные, второй отдел. Здесь, в поселке, я вдруг почему-то вижу, что Петя - старый. Усталый, потрепанный пятидесятилетний мужичок, который вертится-вертится, чтобы все не рассыпалось, чтобы сохранить этих оленей и маршруты, защитить свой мирок от современного мира. Хотя никто из его детей в тундру не вернется.
Над берегом встают хрущобы Черского. Торчащие бетонные сваи похожи на идолов, а черные змеи арматуры застыли в индейском узоре. Я чувствую, что все здесь, как ни странно, зависит от этой молчащей природы - даже самые чудовищные эксперименты. Вдруг понимаю, что ГУЛАГ был наказанием русским за вторжение. Духам Севера не нравились стройки: "Хотите строить - пожалуйста..."

Замечаю какое-то шевеление на льду у берега. Группа людей в чукотских кухлянках вытаскивают на лед нарты, цепляют к стареньким буранам, привязывают шкуры, котелки, железные бочки с бензином. Из брезентовой кибитки выглядывают старуха и дети - семья Нутендли собирается в стадо. На фоне мертвого города это выглядит постапокалиптическим кибер-панком: пережив современный мир, потеряв свою культуру, они все-таки кочуют.
На песке перед лагерной шахтой лежит насквозь ржавый корабль времен ГУЛАГа. Духи глядят из темных окон рубки, играют в разводах ржавчины. Они съели его.


Спасибо: Вячеславу Шадрину, вождю юкагиров, за всяческую помощь; Петру Каургинену за гостеприимство; Алексею Курило, сотруднику газеты "Колымская правда", за помощь и фотографии; администрации Нижнеколымского улуса за честные попытки доставить меня в Андрюшкино; Лазарю Гоголеву за фотки, видео и веселую компанию; сотрудникам музеев в Черском и Колымском за прекрасные лекции по истории; лингвистам Татьяне Кобзаревой, Ольге Казакевич и Сесилии Оде за то, что рассказали мне про юкагиров, а Сесилии так же за то, что помогает юкагирским старикам не забыть свой язык; Аннике Пасанен за рассказ о "языковых гнездах" и ее деятельность.
Примечания:
Местные оленеводы и охотники никогда не жили деревнями. В отличие от русской деревни, массовой коллективизации в 30-х Север избежал. Во-первых, здесь отсутствовало социальное расслоение, так что организовать раскулачивание было нелегко. Во-вторых, до середины 30-х полярными территориями управлял Комитет Севера, организованный Владимиром Богоразом и его учениками. Богораз считал, что главное богатство Арктики - это ее люди, и изо все сил пытался уберечь ее от "освоения". Комитет планировал организовать на Севере сеть заказных территорий традиционного природопользования. Но уважительное отношение к людям и природе, идея, что есть вещи поважнее прогресса, противоречила всей логике сталинской модернизации. Правда, в 20-х и 30-х пушнина занимала одну из первых строк в списке советского экспорта, в обмен на сибирские меха закупалось оборудование для тяжелой промышленности. Поэтому до поры советская власть была заинтересована в том, чтобы таежные жители не оставляли своих занятий. Но в 30-х идеи Иохельсона и Богораза были вытеснены точкой зрения, что богатства Арктики - это недра. Комитет Севера был ликвидирован, а его сотрудники арестованы, расстреляны или отправлены на их любимую Колыму. Власть в регионе перешла к огромным госкорпорациям - Главсевморпути и Дальстрою, подчинявшимся непосредственно Сталину и державшим в своих руках монополию на промышленное и торговое освоение края. Местным населением они распоряжались, как крепостными. К концу войны большинство северян с их оленями были загнаны в колхозы, призванные обеспечивать олениной Дальстрой, иначе говоря, кормить лагерную охрану. Лишь отдельные группы эвенов, чукчей и юкагиров с небольшими стадами уходили все дальше в бесконечную тундру, скрываясь от колхозов аж до 60-х.
Однако сталинское закрепощение принесло коренным жителям все же меньше горя, чем хрущевские эксперементы. В 60-х и 70-х на Север обрушились две страшные кампании: переведение на оседлость и укрупнение колхозов. Партия провозгласила, что нужно скорее подтянуть жителей Севера к уровню советских людей. Мнения их самих, конечно, никто не спрашивал. Поскольку население кочевало по гигантской территории, подтягивать его было сложно. Поэтому для начала всем северянам было приказано осесть в поселках - которые в массовом порядке начали возводить. Кочевников согнали в бараки - и чукчи, как в анекдотах, действительно ставили в комнатах юрты - только это было не смешно.
Советским работникам было очевидно, что жить надо именно так. О том, что оседлая форма жизни, естественная для крестьян-земледельцев, на Севере не имеет ни какого смысла, партия как-то не подумала. Таежные охотники кочевали сезонно по определенным маршрутам. Каждая территория может прокормить лишь определенное количество людей - и вокруг поселков охотничьих угодий, естественно, не хватало. Оленеводы кочевали со стадами, чтобы олени не выбили пастбища - ягель восстанавливается очень медленно. Эти практики складывались тысячелетиями и были тончайшим образом притерты к экосистемам. Но все это считалось неуместным в новой советской жизни.
А вскоре выяснилось, что обслуживать тысячи созданных поселков - это морока. И началась программа по укрупнению: колхозы и совхозы сливали, людей сгоняли в райцентры и крупные поселки, а маленькие ликвидировались. В результате этого двойного переселения коренные жители полностью утратили традиционный быт, потеряли смысл существования и начали повально спиваться. На кочевье водки не достанешь, а в поселке-то - сколько хочешь. Население крупных поселков было, как правило, смешанным - поэтому местные языки стремительно вытеснялись русским.
В 20-х годах воспитанное Богоразом поколение энтузиастов создало систему школьного образования на национальных языках, для большинства была разработана письменность, выходили буквари и учебники, готовились учителя, открылись десятки школ. Эта инерция сохранялась и в 30-х. Но после войны политика резко поменялась: началась "борьба с космополитизмом" русский язык был объявлен единым языком "новой исторической общности - советского народа", преподавание на северных языках было отменено.
С середины 60-х годов и до перестройки представители северных народов были обязаны сдавать своих детей в интернаты - начиная с ясельного возраста. Это распространялось даже на тех, кто не кочевал, а жил в поселках. Говорить на родном языке в интернатах запрещалось. После интерната и армии ребята возвращались в поселки - оторванными от семей, не умеющими ни охотиться, ни пасти оленей - и без нормального образования. Целые народы детдомовцев - с их иждивенческой психологией, лишенные инициативы, не приспособленные к реальной действительности и стремительно спивающиеся.
В результате за пару десятилетий языки Севера были практически выбиты, выведены даже из семейного употребления. Носителями остались лишь старики, выросшие до интернатов. В перестройку северная интеллигенция начала кричать о творящейся катастрофе, и была услышана. Система интернатов была отменена, в школах были введены уроки родного языка. Но увы, на ситуацию это не повлияло. Методисты исходили из предположения, что дети в семье говорят на родном языке, а школа должна лишь объяснить им правила. Но это было не так: родители и сами языка не знают. Более того, обычно его не знают и учителя. Уроки родного языка – это, как правило, чистая формальность.

Государство любит хвастаться, что численность северных народов у нас растет, - но это полная липа. По данным переписей, растет число людей, причисляющих себя к КМНС. В половине случаев это просто артефакт: ребенка, у которого бабушка юкагирка, раньше записали бы якутом, а теперь записывают юкагиром, потому что их берут в вузы без экзаменов. Но даже если есть реальный прирост, это ничего не значит. Настоящая численность народа - это число носителей языка и культуры, а оно падает стремительно. Как-то сопротивляться и выжить удалось лишь ненцам, самому большому северному народу. Они сумели сохранить численность кочевого населения, в тундре на ненецком говорят (и главное, говорят с детьми) около двадцати тысяч человек. Как-то еще функционирует чукотский - около десяти тысяч. Остальные сибирские народы находятся в коме. Реальное число носителей языка знают только лингвисты, но обычно оно раз в пять или десять меньше, чем по переписи (скажем, она сообщает о 375 говорящих по-юкагирски, а в реальности их около шестидесяти) - и все это глубокие старики.
Правда, некоторым языкам повезло, есть далекие поселки, в которых на них еще говорят в быту (например, селькупы в поселке Толька или эвенки в поселке Советская Речка). Но обычно старики разбросаны по деревням, молодежь языка не знает, и говорить им не с кем. Например тунгусы (эвены и эвенки) еще сто лет назад были одним из крупнейших сибирских народов. Эти языки до сих пор знают несколько тысяч стариков, но они рассеяны по всей Сибири и язык не используют. Через десять лет почти все сибирские народы потеряют свои языки - и перестанут существовать.
Никого это особо не пугает. Активность государства сводится к финансированию районных ансамблей песни и пляски, выступающих по случаю приезда начальства. Ассоциация Коренных Малочисленных Народов пишет доклады в ООН. Лингвисты записывают стариков и складывают диски на полочку.

Возможно, это самая первая попытка человека записать информацию. Люди в этом странном письме изображаются в виде стилизованных лиственниц.
- У каждого было свое дерево, - говорит Вождь, - человек породнялся с деревом, они делались связанными - и родные могли понять, что с человеком. У меня тоже оно где-то есть. У нас был старик Спиридончик, мой дядька - он меня породнил. Заставил это дерево обнять, молитву прочел, обломал какие-то веточки. И потом как-то звонит мне в Якутск: "Как нога?" Говорю: "Да ничего, заживает. А вы-то откуда знаете?" "Так, - говорит, - дерево есть же..."

Методика распространилась на Западе. Там было то же, что и у нас: когда-то языки меньшинств рассматривались как вредные и запрещались, затем стали восприниматься просто как лишние и обреченные на вымирание. Но постепенно педагоги заметили, что дети-билингвы учатся лучше моноязычных. Им гораздо легче даются иностранные языки, и вообще они шире мыслят. То, что воспринималось, как обуза, оказалось богатством. Кроме того, человек, говорящий на родном языке, уверенней чувствует себя в жизни, больше заботится о месте, где живет. Поддержка двуязычия во многих странах стала государственной политикой - особенно в Скандинавии, где "языковые гнезда" используют для сохранения саамских диалектов. В Москве я общался с финкой Анникой Пасанен.
- Я живу в саамской деревне, - рассказывала она, - мы организовали языковое гнездо пятнадцать лет назад. Тогда у нас оставалось шестьдесят носителей языка. Сейчас - примерно триста человек.
В 2001 году Анника Пасанен приехала в Россию и организовала карельское языковые гнезда в детских садах поселка Калевала. Карельский язык вымирает с катастрофической скоростью. Гнезда были такими же успешными, как и в Финляндии. Но в 2006 карельское Минобразование закрыло проект: все детские сады должны реализовывать общую образовательную программу. А иностранцы, которые учат детей говорить на непонятном языке, не нужны.

Один стал вести в колымской школе уроки юкагирского. Школа в Колымском деревянная, симпатичная. Во дворе - могила Черского: польский студентик был сослан в Сибирь за участие в восстании, стал геологом, женился на казачке, исходил с ней всю Колыму и умер тут, в экспедиции, от чахотки. В деревянном коридоре тусуются веселые дети, атмосфера домашняя. Учительница чукотского показывает мне указкой на развешанные в классе стенды:
- Моя задача, чтобы дети правильно писали диктанты. У нас, правда, диалект тут другой, не как на Чукотке, они поэтому не понимают, что пишут. Мы просили дать нам тексты на нашем, но в департаменте сказали, что надо на литературном... Стесняюсь спросить, много ли литературы написано на литературном чукотском.
Я рассказываю учителям про "Языковое Гнездо". Учителя слушают с недоверчивым интересом.
- Не знаю, разрешат ли нам здесь такое сделать...
- Тут школа слабенькая, - шепчет Вождь в коридоре - ЕГЭ они сдают еле-еле. И слава Богу. Потому что хорошая школа - смерть для поселка. Такой парадокс. Из хорошей школы все смышленые дети поступают в город, а из такой кто-то остается. Вот мы сделали в Нелемном хорошую школу, все поступили, двое учеников уже кандидаты наук в Якутске. И никто из тех, на кого можно положиться, в поселок не вернулся. Как я их заставлю?

Жена ругается, когда я по-юкагирски говорю. - Среднее поколение языка уже не знает, он им не нужен, - говорит Вождь, - В 90-х, когда начинал, я решил сделать все по науке, провел опрос среди родителей в Нелемном: нужны ли уроки юкагирского. Из 26 опрошенных, двадцать пят сказали "нет". "За" была только одна, русская женщина.
- Почему?
- Все равно язык умер, дети и так устают, у них по шесть уроков, пусть лучше русский и математику учат... Я - Вождь переходит на шепот - насильно предмет ввел.
- Да, - вздыхает старый оленевод Василий Николаич, - Когда человек сытый, он думает, что надо знать свой язык. Когда голодный - ему не до этого совсем.

Уникальности нет: я - одно из повторений. Юкагиры верят в переселение душ. Мертвые всегда возвращаются: из сострадания к живым родственникам их души покидают Нижний Мир и вселяются в зачатого ребенка. - У нас старики считают, что ребенок рано или поздно сам скажет, кем он был - надо только слушать. Я сам был свидетелем. Был у нас дед, Алхонос, умер. А потом родился его внучатый племянник, и старики уже поговаривали "это Алхонос вернулся". И поехали мы как-то на их рыбачий участок, а бабка мальчишку взяла. Ему было года четыре, он там никогда не был. И вдруг он говорит, да еще по-взрослому так: "А ты куда мои желтые сапоги дела?" И бабка достает резиновые сапоги, которые Алхонос порвал и там оставил.
Дядька мой, Спиридончик все время надо мной смеялся: "Что ты их учишь? Они лучше тебя все знают. Ты сделай так, чтобы они вспомнили..."
"Такой любви к детям, как у юкагиров, я не встречал ни у одного из сибирских народов." - пишет Иохельсон. Они никогда не наказывали детей. Рождение первого ребенка было событием огромной важности - именно его, а не свадьбу, праздновали. Когда в семье рождался первенец, отец и мать обычно отказывались от своих имен и начинали называть себя по имени ребенка - например Шхотини-эчие, то есть Отец Шхотини. Иохельсон был удивлен доверием и дружбой между взрослыми и детьми. "Встречаются, конечно, и капризные дети, но на это обычно не обращают внимания, считая, что это капризничают их "души"."
- У Спиридончика внук, помню, расшалился, - говорит Вождь, - он говорит: "Ну как я его ругать буду? Это же мой дед..."

"Старик высек их кнутом и предупредил, чтобы больше не пытались бежать..." Юкагирские сказки очень страшные. Это сон - безо всякой логики, без возможности управлять рекой подсознания: убийства, хитрости, мелкие события, детские игры, секс, людоедство, страхи, желания - чистая психоделическая фантазия, необработанная правда о бытии. Мне кажется, эта культура видит человеческое подсознание, не отгорожена от него. Вернее, сознание и подсознание в ней вообще не разделены.
"В древние времена Мифический Старик обычно открыто ходил возле охотящихся людей и пожирал их. Жила в ту пору одна женщина. Однажды она повесила над очагом котел и положила в котел рыбу, чтобы сварить ее. Вдруг она заметила в котле тень. Она подняла глаза и увидела, что на крыше стоит Мифический Старик и смотрит на нее через дымоход. Женщина сказала громко: "Ну, уже все готово. Пи...да, я накормлю тебя!" Она сняла с огня котел, поставила его на пол и, вынув рыбу, положила ее на деревянное блюдо, разделась до гола, села на землю, раздвинула ноги и сказала: "Ешь, пи...да!" Мифический Старик посмотрел и подумал: "Интересно посмотреть, как пи...да будет есть." Женщина ударила себя со словами: "Ну, пи...да, почему же ты не ешь?! Опять хочешь заставить меня идти к русским за солью?" Мифический Старик подумал: "Любопытно, подожду ее." Жители деревни сказали женщине: "Иди домой, мы придем." Женщина пришла домой и снова сделала вид, что кормит свою пи...ду. Мифический Старик наблюдал и смеялся. В этот момент люди подбежали к нему сзади и воткнули в него ножи. Мифический Старик упал забился в конвульсиях и вдруг стал невидимым."
"Лишь на следующий день, когда солнце прошло половину пути, Иркунмул вышел. Как только он вышел, Утренняя звезда выстрелила и попала ему в правое бедро. Следующим выстрелом она раздробила ему другое бедро, он упал. Девушка подбежала к нему и своим длинным ножом, висевшим на поясе, перерезала ему горло. Голова его упала на землю и покатилась. Утренняя Звезда бежала за головой. Она покатилась к морю Верхнего мира, дальше вдоль берега к подземному дому. Она вошла в дом и увидела полулюдей, правые половины людей. Их звали Чолора. Полулюди сказали: "Почему ты пришла из Нижнего мира и мучаешь старого человека? Сражайся с нами!" Утренняя звезда ответила: "Не трогайте меня, и я не трону вас. Иркунмул убил двух моих братьев." В это время голова выкатилась из хижины и покатилась вдоль побережья. Чолора стали сражаться с девушкой. Их тела были из железа, но девушка заметила на большом пальце одного из Чолора кусок голого мяса, ударила туда своим копьем и он умер. Найдя след головы, она продолжила преследование. Подойдя к юрте, она услышала, как кто-то укачивает люльку и поет: "Приобрети тело, приобрети ноги, приобрети руки и убей эту женщину. Утренняя Звезда спряталась за юртой и увидела, что из дома вышла высокая женщина с длинными железными когтями и зубами - и пошла к реке набирать воды. Утренняя Звезда вбежала в юрту и увидела Иркунмула, который уже приобрел руки и ноги, но был еще маленьким, как дитя. Утренняя Звезда разрезала его на мелкие кусочки, развела в очаге огонь и сожгла его. По пути домой она пришла к хижине Иркунмула, выстрелила стрелой в очаг, проделала отверстие в небе и через это отверстие вернулась на землю. Затем она вернулась к себе в стойбище. Подойдя к своей юрте, Утренняя Звезда увидела, что ее братья ожили. Она крикнула: "Вы живы?" Они ответили: "Да, мы вернулись к жизни"...

"Толон Мойе, был оскорблен жестокостью и увел оленей с Омолона..." "Взрослые охотники разбрелись в поисках пищи, - пишет Иохельсон, - а оставшиеся в юртах старики, женщины и дети стали умирать от голода. Затем, по-видимому, старшие члены рода стали убивать детей и есть их. Потом очередь дошла до взрослых, пока не осталась одна старуха. Она умерла, сидя на корточках перед очагом. Рядом с ней находилась дочка, умерщвленная ею, но к которой она еще не притронулась. Вокруг были разбросаны обглоданные кости и части человеческих тел. На очаге был обнаружен котел, из которого торчали кости детской руки. Убив свою дочь, старуха-людоедка осталась в полном одиночестве, и должно быть тронулась умом. Юрта ее была разрушена, а деревянный каркас и предметы домашнего обихода разбросаны по всему стойбищу..."

Лазарь, извини, давай не при мне. Повисает неловкая тишина. Юкагиры считали, что дух-защитник оленя сам отдает его охотнику. С убитым животным обращались как с дорогим умершим другом, морду его чем-нибудь прикрывали.
"Одна девушка пошла в лес за тушей лося, убитого ее братом. Подойдя, она очистила голову, прикрытую снегом, и стала разглядывать ее морду. Глядя на черные круги под глазами, она подумала с жалостью: "Наверное лось, когда его стал догонять мой старший брат, почувствовал боль в сердце и плакал". После этого мужчины не смогли убить ни одного лося и начался голод. Люди уговорили шамана покамлать и определить причину. Выйдя из транса шаман рассказал, что случилось. "Что же нам теперь делать?" - спросили люди. "Эту девушку надо повесить, - ответил шаман, - рядом с ней нужно повесить двух собак, суку и кобеля. Может быть, после этого дела пойдут на лад." Люди так и поступили: "Лучше пусть умрет одна девушка, чем весь род." На следующий день глава охотников пошел на охоту и убил лося."
"Смерть девушки, - пишет Иохельсон, - была искуплением за нарушенное табу. Она согрешила тем, что посмотрела на охоту глазами непосвященного, тогда как "мудрые люди", мастера примитивной дипломатии, представляют себе смерть животного как несчастный случай, а не как результат недобрых желаний людей. Охотники делают все возможное, чтобы замаскировать факт преднамеренного убийства. Когда она подумала с жалостью о страданиях лося, то разрушила иллюзию о природе смерти животного. Бедная девушка заплатила своей жизнью за реалистическую оценку сущности охоты..."

Иохельсон прожил с юкагирами много лет, выучил язык, записал массу сказок и песен. Почти все политические ссыльные влюблялись в культуру "инородцев". Будучи молодыми революционерами у себя в Петербурге или Варшаве, они искали альтернативу - а тут вдруг находили нечто по-настоящему другое. Из этого родилась почти вся русская антропология, география и геология. Ужасно интересна, например, история "Сибиряковской экспедиции" - грандиозного научного проекта, организованного купцом Иннокентием Сибиряковым и выполненного несколькими десятками ссыльных интеллектуалов. Огромное, конечно, спасибо царям, что туда их сослали.

Перед приходом казаков юкагирский шаман стал камлать. Ядром духовной культуры народов Сибири был шаманизм - путешествия души в другие миры. Шаманом не становились по желанию, и никто не хотел становиться шаманом: жизнь человека превращалась в мучение. Духи сами выбирали шамана: у человека начинались приступы мучительного психоза. И через некоторое время, не в силах больше бороться с безумием, он начинал камлать. Шаман приходил к больному человеку, вызывал духов, впадал в транс, летел туда, куда унесло частичку души больного, добывал ее и нес обратно. Никакой платы он брать не мог.
Русская власть запрещала шаманизм: сибиряков насильно крестили, попы преследовали шаманов, облагали штрафами. Местные жители не противились православию - они вообще привыкли почитать духи других народов. Корякский или чукотский дух мог выбрать себе юкагирского или тунгусского шамана - и тот начинал вещать на незнакомом ему языке. Когда появились русские, шаманы приобрели иконки Николая-чудотворца и кадила с ладаном - и продолжали тихонько камлать. А потом пришли большевики и просто всех расстреляли. Поскольку никакой классовой борьбы среди таежных охотников организовать не удавалось, а раскулачивать кого-то было надо, то началась охота на шаманов. Коллективизация навела такой ужас, что рассказывать этнографам о шаманизме старики боялись до перестройки. Конечно, выбили не всех: отдельные шаманы кое-где встречались до 70-х.
Последним юкагирским шаманом был Николай Курилов, но передавать традицию детям он побоялся. - У моего брата Семена шаманский психоз наступал, обычно весной и осенью - рассказывает сын шамана, слепой старик Гаврил Курилов, - он мучился-мучился, скрывал, его лечили, он сердечником стал - и в конце концов стал книгу писать, только этим спасся... После того, как духовная основа народов была уничтожена, исчезновение культур стало делом времени.
http://rusrep.ru/article/2013/12/18/yukagir

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость